Военная экономика России: тяжелое наследие и возможные опоры для перехода к миру

Даже после прекращения боевых действий основные экономические проблемы никуда не исчезнут. Они останутся в центре повестки любой власти, которая всерьез возьмется за перемены.

Вместо формального разбора макропоказателей и отраслевой статистики здесь выбран другой ракурс: каким будет наследие войны для обычного человека и что это значит для будущего политического перехода. Именно массовое восприятие перемен, а не абстрактные индексы, в итоге определит устойчивость любых реформ.

Экономическое наследство войны устроено противоречиво. Разрушения соседствуют с вынужденной адаптацией, которая при иных условиях может превратиться в точки роста. Речь не о поиске «позитива» в случившемся, а о трезвой оценке стартовой позиции — с ее тяжелым грузом и ограниченным, но все же существующим потенциалом.

Еще до 2022 года российскую экономику было нельзя честно описывать как исключительно сырьевую. К 2021 году несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. Помимо сырья и энергоресурсов, страна продавала металлопродукцию, машины и оборудование, химические продукты и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Годы инвестиций сформировали реальный диверсифицированный сектор, обеспечивавший не только доходы, но и технологические компетенции и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Самый болезненный удар пришелся именно по этому сегменту. По данным на 2024 год (итоги 2025‑го еще не подведены), несырьевой неэнергетический экспорт упал до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки де‑факто закрылись, и производители машин, авиационных компонентов, ИТ‑услуг, сложной химии и других видов высокотехнологичного экспорта лишились ключевых покупателей.

Санкции отрезали доступ к критически важным технологиям, без которых обрабатывающая промышленность не способна конкурировать. В результате сильнее всего пострадала как раз та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как нефтегазовый экспорт, во многом благодаря перенаправлению потоков, удержался относительно лучше. Многолетние попытки уменьшить сырьевую зависимость обернулись обратным результатом: экономика стала еще более зависимой от экспорта сырья — и при этом потеряла значительную часть рынков для несырьевых товаров.

К внешнему сжатию добавляются старые внутренние деформации. Задолго до войны Россия входила в число стран с одной из самых высоких концентраций богатства и выраженным имущественным неравенством. Две десятилетия жесткой бюджетной политики, при всех ее макроэкономических мотивах, означали хроническое недофинансирование регионов: ветшающий жилищный фонд, изношенные дороги и коммунальная инфраструктура, дефицит социальных объектов.

Параллельно усиливалась централизация бюджетных ресурсов. Региональные власти лишались налоговой базы и самостоятельности, становясь зависимыми от трансфертов из федерального центра. Это не только вопрос политического устройства, но и экономическая проблема: местное самоуправление без собственных доходов и полномочий теряет способность обеспечивать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда год за годом деградировала. Суды все хуже защищали контракт и собственность от произвольного вмешательства государства; антимонопольное регулирование применялось избирательно. В итоге предприниматели оказались в реальности, где ключевые правила игры могут меняться по усмотрению силовых структур. Такая среда не рождает долгосрочные инвестиции — она поощряет краткосрочные стратегии, уход в офшоры и серую зону.

Война добавила к этому набору несколько процессов, качественно изменивших картину. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны, его выдавливают расширяющийся бюджетный сектор, административное вмешательство и усиление налоговой нагрузки; с другой — размываются сами принципы рыночной конкуренции.

Малый бизнес на короткое время получил новые ниши после ухода иностранных компаний и на волне спроса на обходные схемы поставок. Но к концу 2024 года стало очевидно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность планировать развитие сводят эти возможности на нет. С 2026 года дополнительно снижается порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал многим владельцам небольших предприятий, что пространства для устойчивого предпринимательства становится все меньше.

Отдельная проблема — накопившиеся к настоящему моменту макроэкономические дисбалансы, сформировавшиеся в годы «военного кейнсианства». Сильный рост государственных расходов в 2023–2024 годах подстегнул ВВП, но не сопровождался адекватным увеличением предложения товаров и услуг. Это стало источником устойчивой инфляции, которую центральный банк пытается сдерживать монетарными методами, не влияя при этом на главный драйвер давления цен. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не ограничивает военные траты. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, работающих на оборону, тогда как гражданская экономика фактически буксует. Такой перекос сам собой не исчезнет — его придется исправлять в переходный период.

Официальная безработица сегодня рекордно низкая, но за этим стоит сложная реальность. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно пришли около 600–700 тысяч работников. Военные предприятия часто предлагают зарплаты, с которыми гражданский сектор конкурировать не может, — и значительная часть инженерных кадров, способных создавать гражданские инновации, занята выпуском продукции, которая в буквальном смысле сгорает на фронте.

При этом военный комплекс — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но оборонный сектор фактически превратился в главный источник роста: по оценкам, в 2025 году на него могло приходиться около двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала «военной», а в том, что единственный по‑настоящему растущий сегмент производит то, что не создает долгосрочных активов и не формирует гражданских технологий, а просто уничтожается в конфликте.

Параллельно крупные волны эмиграции вывели из страны многие наиболее мобильные и мотивированные группы работников.

Рынок труда в период перехода столкнется с парадоксом: одни отрасли будут испытывать острый дефицит квалифицированных кадров, в других образуется избыток занятых. Переток между ними не происходит автоматически. Рабочий оборонного предприятия в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демографический кризис тоже не был порождением только последних лет. Страна уже находилась в неблагоприятной траектории: старение населения, низкая рождаемость, сжатие поколения трудоспособного возраста. Однако война превратила управляемый долгосрочный вызов в острое потрясение: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Сгладить последствия возможно лишь в долгую — через программы переобучения, поддержку семей, активную региональную политику. Даже при удачном дизайне такие меры не отменят того, что демографические издержки будут сказываться еще десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонного комплекса в сценарии, когда боевые действия прекращаются, но политическая система принципиально не меняется. Военные расходы в этом случае, вероятно, снизятся, но вряд ли радикально. Логика постоянной «боеготовности» в условиях незавершенного конфликта и мировой гонки вооружений закрепит значительную милитаризацию экономики. Прекращение огня смягчит давление, но не изменит структуру. Это еще один аргумент в пользу понимания: поствоенное восстановление и глубокая системная перестройка — два разных процесса.

Более того, уже можно говорить о постепенной смене самой модели. Административное регулирование цен, ручное распределение дефицитных ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение контроля государства над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, складывающейся не единовременным указом, а ежедневной практикой. В таких условиях чиновникам проще добиваться поставленных «сверху» целей, опираясь на принуждение вместо рыночных стимулов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне трудно — примерно так же, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации уже почти невозможно было вернуться к рыночным механизмам периода НЭПа.

Важно учитывать и динамику внешнего мира. Пока внутри страны сжигались ресурсы и ослабевали рыночные институты, глобальная экономика совершила качественный рывок. Искусственный интеллект стал базовой когнитивной инфраструктурой для миллионов людей. В десятках стран возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация производства позволила сделать рентабельным то, что еще десять лет назад казалось невозможным.

Это не просто набор технологий, который можно «дочитать» по отчетам. Это смена реальности, логику которой можно понять только через участие — через пробные шаги, ошибки адаптации, выработку новых интуиций о том, как устроен мир. Россия в этих новых практиках почти не участвовала.

Отсюда вытекает непростой вывод. Технологическое отставание — не только отсутствие оборудования и дефицит компетенций, которые можно компенсировать импортом и переобучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв: решения в среде, где ИИ уже встроен в повседневную практику, энергопереход — реальность, а коммерческий космос — часть инфраструктуры, принимаются иначе, чем в мире, где все это остается абстрактными терминами.

Реформы только начнутся, а мировые правила игры уже сменились. «Вернуться к норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательными, а критически необходимыми: без людей, которые изнутри понимают новую технологическую реальность, никакой даже самый правильный набор решений «сверху» не даст желаемого эффекта.

При всей тяжести нынешнего положения выход к мирному развитию возможен. Важно не только осознавать масштаб накопленных и усугубленных проблем, но и видеть, какие реальные точки опоры создавались в последние годы — пусть и вынужденно.

Главным источником будущего восстановления станет не то, что «подарила» война, а то, что откроется после ее окончания и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям, современному оборудованию и снижению запретительных процентных ставок. Именно это и может стать основным «мирным дивидендом».

В то же время несколько элементов нынешней конфигурации при иных институциональных условиях способны превратиться в ресурс.

Первая точка опоры — структурный дефицит рабочей силы и связанный с ним рост зарплат. Война резко ускорила переход к «дорогому труду»: мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонку обострили нехватку людей. Без этих шоков дефицит тоже нарастал бы, но менее резко. Это не подарок, а жесткое принуждение к перестройке. Однако хорошо известно, что дорогой труд — мощный стимул к автоматизации и технологической модернизации: когда наем новых работников обходится все дороже, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Этот механизм может заработать только при условии доступа к современному оборудованию и технологиям. Иначе рост затрат на труд обернется стагфляцией — когда цены и издержки растут, а производительность стоит на месте.

Вторая точка опоры — капитал, фактически «запертый» внутри страны санкциями. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, сейчас — во многом вынужденно остается. При надежной защите прав собственности эти средства могли бы стать важным источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал предпочитает уходить в защитные активы — недвижимость, наличную валюту и т. п. Превращение вынужденной локализации в инвестиционный ресурс возможно только тогда, когда предприниматели уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

Третья точка опоры — разворот к локальным поставщикам. Санкции и разрывы логистики подтолкнули крупный бизнес искать отечественные альтернативы тому, что раньше полностью импортировалось. Несколько больших компаний сознательно занялись формированием внутри страны новых производственных цепочек, фактически инвестируя в малые и средние предприятия. Так появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что в дальнейшем будет обеспечена конкуренция и местные производители не превратятся в монополистов под покровительством государства.

Четвертая точка опоры — расширившееся пространство для целенаправленных государственных инвестиций в развитие. Много лет любые предложения о промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал из бюджета упирались в жесткий идеологический барьер: «государство не должно вмешиваться, важнее накопление резервов». Такая сдержанность частично была рациональной — она действительно ограничивала коррупционные излишества. Но одновременно блокировала и нужные стране инвестиции.

Война этот барьер во многом разрушила — худшим, но действенным способом. Появилось окно возможностей для того, что прежде считалось почти табу: для адресных государственных вложений в инфраструктуру, технологии, подготовку кадров. Это не аргумент в пользу дальнейшего расширения госсектора и не отмена необходимости бюджетной дисциплины. Речь о том, что на реалистичном горизонте в несколько лет государство может и должно выступать инвестором развития, не душащим частную инициативу, а дополняющим ее. Важно различать государство как создателя общественных благ и государство как источник ренты и произвола.

Пятая точка опоры — расширившаяся география деловых связей. В условиях разрыва прежних маршрутов российские компании — как государственные, так и частные — нарастили контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это не результат продуманной стратегии, а вынужденная адаптация, но уже сложившиеся связи могут в будущем стать платформой для более равноправного сотрудничества, вместо нынешней ситуации, когда сырье продается с дисконтом, а импортируемые товары из‑за режима изоляции обходятся дороже.

Все эти элементы дополняют главный приоритет, но не заменяют его: восстановление нормальных технологических и торговых отношений с развитыми странами остается ключевым условием реальной диверсификации экономики.

У всех перечисленных «опор» есть общее свойство: по отдельности и по инерции они не работают. Каждая требует определенных правовых, институциональных и политических условий. В противном случае любой из факторов легко вырождается в свою противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям ведет к стагфляции, запертый капитал без защиты прав — к омертвленным активам, замещение импорта без конкуренции — к новым монополиям, активная роль государства без контроля — к очередному витку рентного перераспределения. Недостаточно «просто дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам сделает остальное: необходимо целенаправленно создавать условия, при которых этот условный потенциал заработает.

Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический исход реформ во многом определит не элитное меньшинство, а широкие слои «середняков» — домохозяйств, чья повседневная жизнь зависит от цен, наличия работы и базового ощущения порядка. Эти люди могут не иметь ярко выраженных политических убеждений, но чутко реагируют на любые крупные сбои. Именно они создают массу повседневной легитимности, и именно их субъективные оценки будут укреплять или разрушать доверие к новому порядку.

Чтобы спроектировать разумную политику, важно точнее понимать, кого можно считать «бенефициарами военной экономики» в широком, а не узком смысле. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну и непосредственно на ней зарабатывал, а о социальных группах, чьи доходы и возможности в последние годы оказались тесно связаны с военными расходами и сопутствующими изменениями в экономике.

Первая группа — семьи контрактников, чьи доходы напрямую зависят от военных выплат. С окончанием боевых действий и сокращением таких выплат их благосостояние заметно просядет. По оценкам, это может затрагивать порядка 5–5,5 млн человек.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и связанных с ними производств, всего порядка 3,5–4,5 млн человек (с членами семей — около 10–12 млн). Их занятость напрямую зависит от оборонного заказа, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданском секторе.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производственных компаний, которые смогли занять ниши, освободившиеся после ухода зарубежных игроков и введения ограничений на их продукцию. Сюда же можно отнести предпринимателей в сфере внутреннего туризма и общепита, где спрос увеличился на фоне международной изоляции. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: в большинстве случаев они решали задачу выживания в новых условиях и накапливали опыт, который может оказаться важным ресурсом в переходный период.

Четвертая группа — предприниматели, которые в условиях санкций выстраивали параллельную логистику и обходные цепочки поставок, помогая поддерживать работу производства. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми годами: тогда с одной стороны возник челночный бизнес, изначально целиком ориентированный на наличные расчеты, а с другой — целые отрасли, обслуживавшие бартер и взаимозачеты. В обоих случаях это были высокодоходные, но рискованные формы деятельности в серой зоне. В более здоровой институциональной среде накопленные компетенции могут работать на развитие — подобно тому, как легализация и нормализация частного бизнеса в начале и середине 2000‑х позволила части «теневой» активности перейти в формальный сектор.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что в сумме, с учетом членов семей, речь идет не менее чем о 30–35 млн человек.

Отсюда вырастает ключевой политико‑экономический риск переходного периода. Если для большинства людей он станет временем падения реальных доходов, роста цен и ощущения нарастающего хаоса, демократизация может быть воспринята как режим, который принес свободу меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так значительная часть населения оценила реформы 1990‑х годов, и именно этот опыт подпитывает сегодняшнюю ностальгию по «порядку».

Это не значит, что ради лояльности перечисленных групп следует отказываться от перемен. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они отражаются на конкретных людях, и что даже среди условных «бенефициаров военной экономики» страхи и ожидания сильно различаются. Универсальных решений для всех не существует.

Экономический диагноз очевиден: наследие тяжело, но не безнадежно. Потенциал есть, однако сам по себе он не реализуется. Массовый «середняк» будет оценивать происходящее не по ВВП и не по динамике экспорта, а по собственному кошельку и ощущению базового порядка. Отсюда вытекает важный практический вывод: политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях мгновенного процветания, ни на логике возмездия, ни на попытках механически вернуться к «нормам» 2000‑х годов, которых больше нет.

Какими инструментами и при каких приоритетах может быть устроена экономическая политика транзита, станет предметом следующего, завершающего материала цикла.