После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые раньше публично их не осуждали. Многие — впервые с начала полномасштабной войны России против Украины — всерьез задумались об эмиграции. Политологи и эксперты говорят о том, что режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола. Технократы и значительная часть политической элиты явно недовольны курсом на тотальное ужесточение контроля над интернетом, за который отвечает ФСБ.
Крушение привычного цифрового уклада
Поводов полагать, что у нынешней системы управления в России нарастают масштабные проблемы, становится все больше. Общество давно свыклось с постоянным ростом ограничений, но в последние недели новые запреты вводятся с такой скоростью, что люди не успевают к ним приспосабливаться. Теперь они затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: множество услуг и товаров можно было получить быстро и удобно. Даже военные ограничения поначалу почти не меняли этого: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) никогда не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а из WhatsApp многие перешли в Telegram.
Однако за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Сначала последовали продолжительные сбои мобильного интернета, затем под блокировку попал Telegram, а пользователям начали навязывать госмессенджер MAX. После этого серьезному давлению подверглись VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда стала продвигать «цифровой детокс» и «возвращение к живому общению», но подобные призывы плохо ложатся на реальность глубоко цифровизированного общества.
Даже внутри власти мало кто до конца понимает, как все это отразится на политической ситуации. Курс на тотальное закручивание «цифровых гаек» продвигает ФСБ. У этой линии нет полноценного политического сопровождения, а многие исполнители и профильные чиновники сами относятся к запретам критически. Над всем этим — президент, который слабо ориентируется в цифровой сфере, но санкционирует предлагаемые меры, не вдаваясь в детали.
В результате жесткий запретительный курс в интернете сталкивается с пассивным сопротивлением на более низких этажах власти, с открытой критикой даже от лояльных системе фигур и с растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Дополнительное недовольство подогревают постоянные и масштабные сбои: операции, которые еще вчера были обыденными — например, оплата банковской картой, — внезапно перестают работать.
Кто именно отвечает за технические проблемы, до конца не ясно. Но для обычного человека картина выглядит однозначно: интернет то не работает, то тормозит, файлы и видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «падает», банковской картой невозможно расплатиться, наличные не снять. Сбои рано или поздно устраняют, но ощущение нестабильности и тревога никуда не деваются.
Политические риски перед думскими выборами
Нарастание общественного недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос здесь не в том, сможет ли власть формально одержать победу — в этом сомнений нет, — а в том, как провести кампанию без сбоев в условиях, когда управление информационным пространством все больше уходит к силовикам.
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении MAX. Но они же привыкли к автономному Telegram со сложившимися сетями каналов и негласными правилами игры. Сегодня значительная часть электоральной и информационной коммуникации происходит именно там.
Госмессенджер MAX, напротив, прозрачен для спецслужб. Вся политическая и информационная активность внутри него легко контролируется и часто переплетена с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов это означает не только привычную координацию с ФСБ, но и резкий рост их личной уязвимости перед силовиками.
Безопасность против безопасности
Расширение влияния силовиков на внутреннюю политику — процесс не новый. Но за выборы формально по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные подразделения спецслужб. И там, несмотря на нелюбовь к иностранным IT‑платформам, растет раздражение тем, как именно силовые структуры с ними борются.
Аппарат внутренней политики нервирует непредсказуемость происходящего и сокращение его возможностей влиять на события. Решения, радикально меняющие отношение населения к власти, принимаются в обход политического блока. К этому добавляется неопределенность военных планов в Украине и непредсказуемость дипломатических маневров, что еще сильнее осложняет стратегическое планирование.
В такой обстановке готовиться к выборам крайне сложно. Любой новый сбой связи или неожиданная блокировка способны в одночасье изменить общественные настроения. Непонятно даже, пройдет ли голосование на фоне активных боевых действий или относительного затишья. В этих условиях фокус сдвигается к простому административному принуждению, а вопросы идеологии и нарратива уходят на второй план. Это автоматически ослабляет позиции кураторов внутренней политики.
Война дала силовым структурам возможность продавливать выгодные им решения под лозунгами обеспечения безопасности в самом широком смысле. Но чем дальше, тем больше эта стратегия подрывает конкретную, повседневную безопасность — жителей приграничных регионов, бизнеса, бюрократии.
Во имя цифрового контроля жертвуют, например, своевременными оповещениями о ракетных и артиллерийских обстрелах, которые раньше приходили в Telegram. Проблемы со связью создают трудности и для военных, отражающих атаки дронов. Пострадать могут и малые предприниматели, чьи продажи и реклама полностью завязаны на интернет. Даже проведение пусть и несвободных, но внешне убедительных выборов, напрямую связанных с устойчивостью режима, оказывается менее важной задачей, чем установление тотального контроля над онлайн‑пространством.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство непрерывно расширяет полномочия по борьбе с «будущими угрозами». После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все больше напоминает пассивное попустительство.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: силовые структуры получили от него зелёный свет на новые запреты. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько президент далек от технических и организационных нюансов происходящего и не собирается в них вникать.
Элита, силовики и «стареющий арбитр»
При этом ситуация отнюдь не выглядит безоблачной и для самой ФСБ. Несмотря на доминирование силового блока, государственный механизм во многом сохранил довоенную архитектуру. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, от которых зависит пополнение бюджета, и политический блок, расширивший свое влияние за пределы страны.
Курс на всеобъемлющий цифровой контроль проводится без согласия этих групп и зачастую вразрез с их интересами. Это подталкивает силовиков к жесткому давлению: любое сопротивление внутри элиты заставляет их еще активнее перестраивать систему под себя. Ответом на публичные возражения лоялистов, вероятно, станут новые репрессивные кампании.
Возникает вопрос: приведет ли усиление давления к росту внутриэлитного сопротивления и смогут ли силовики в таком случае его подавить? Неопределенности добавляет широко обсуждаемое представление о «уставшем и стареющем» лидере, который уже не видит ясного пути ни к миру, ни к военной победе, плохо ориентируется в происходящем и не стремится вмешиваться в работу силовых структур, считая их «профессионалами».
Прежнее преимущество главы государства заключалось в воспринимаемой силе и способности балансировать интересы разных групп. В условиях, когда эта сила ослабевает, он становится менее нужен всем игрокам — включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране переходит в активную фазу, а попытки установить полный контроль над интернетом становятся одним из ключевых полей этого конфликта.
